Прием гостей

До прихода гостей оставалось еще несколько часов. Джеральд, как всегда, пошел рисовать. Когда находишься рядом с гениями, тебя подхватывает торнадо их энергии и ты тоже начинаешь лихорадочно творить: талант – штука заразительная. Зельда пишет рассказы, Джеральд рисует, и вполне успешно. Дягилев даже доверил ему оформлять свои балеты.

Она и сама взяла шесть уроков у Пикассо. Но быстро поняла: нет, это не ее. Во-первых, ей никогда не дотянуться до гениев. А быть посредственностью обидно. Во-вторых, у нее есть свой, пусть и более приземленный, талант. Превращать жизнь в праздник.

Сара глянула на солнце – оно еще жарило вовсю, хотя понемногу клонило голову к морю, – и направилась в свою крошечную рабочую пристройку. Оглядела аккуратно разложенные на полках пачки цветной бумаги, банки с клеем, кисточки, ленты, лоскутки тканей.

Она знала, чем занять себя эти два часа.

* * *

Первыми гостями стали Джонсоны, про которых она знала только их фамилию. Утром Джеральд пришел с пляжа и, снимая с шеи мокрое полотенце, виновато улыбнулся:

– Я там назвал гостей, точно не знаю, кто они. Но, представь, две пары американцев, и у одних фамилия Смит, а у вторых – Джонсон! Фантастическая ординарность – как из учебника английского языка. И потом – дама из Смитов так забавно смеется. Широко открывает рот, будто на приеме у дантиста. Оказалось – ее муж на самом деле дантист! Ну разве мог я их не позвать!

– Хорошо! – Сара оглядела длинный стол. – Попрошу, чтобы поставили больше тарелок.

Она привыкла, что люди влипают в их очарование, как осы в мед. Подходят к ним с Джеральдом в кафе, в лавочках, сюсюкают с их обаятельными тремя малышами на прогулке. И часто так и остаются в солнечной орбите Мэрфи, не в силах преодолеть тяготение.

– Ваше обаяние должны исследовать ученые, – почти серьезно заявлял ей недавно Скотт. – Вы новая порода людей. Не знаю, как вы это делаете, но рядом с вами мир кажется ярче, волшебнее, от вас будто идет теплый, нежный, чарующий свет. Но зачем тащить сюда, на ваши прекрасные вечеринки, всех подряд?!

Сара знала, зачем. Невозможно, чтобы компания состояла только из одних людей-молний. Они испепелят друг друга. Всегда нужны те, кто будет восхищаться их блеском. Великим актерам необходимы зрители. Поэтому сейчас она стояла у входа в дом, который поражал гостей новомодной плоской крышей, раскинувшимся перед ним прелестным садом и примостившимся с краю личным огородом – удивительной новинкой для частных вилл.

И выдавала вставшим в очередь гостям костюмы. Мужчинам – смешные турецкие конусообразные шапочки из бумаги, на которые она пришила кисточки, и огромные круглые очки без стекол. Женщинам – венки из цветов, собранных в саду, и накидки на выбор: рядом стояла плетеная корзина с кучей шалей, шарфиков, кусков цветного шелка.

Не могут же они просто чинно сидеть за столом. Это должен быть карнавал!

Хемингуэй уже обвязывал алую шаль вокруг пояса, а другую, ярко-красную, накинул на плечи, как плащ матадора.

Его жена Хэдли неуверенно рылась в корзине. Сара сама удивилась мгновенной неприязни, которая заставила ее отвести взгляд.

Хэдли и в юности не была такой уж красоткой. А сейчас расплылась и больше напоминала мамку веселых обалдуев, которые куролесили тут ночи напролет. Был у нее и еще один дефект, пожалуй, самый страшный в компании Мэрфи. Она не смеялась шуткам. И это при том, что остроумие ценилось в их кружке гораздо выше всех прочих добродетелей, а остроты летали над головами с кучностью стрел при осаде древних крепостей. Даже обычно молчаливая Зельда, если открывала рот, изрекала нечто невероятное, необычное, парадоксально-смешное. А уж у Хэма язык и вовсе как бритва.

Хэдли же в ответ на их шутки только поджимала губы:

– Эрнест, это неприлично!

Проблемы с юмором – тяжелый камень на шее жены в браке с остроумным мужем.

…Скотт с Зельдой пришли последними. Когда Сара услышала гомон и шум еще за воротами, то поняла: там опять что-то происходит.

– Я надеюсь, они не приползли на четвереньках и не начали лаять, как на приеме у Голдвина… – шепнул Саре на ухо Джеральд. Она опять почувствовала в его словах еле скрытое раздражение. И попыталась погасить его мягкой усмешкой:

– Не волнуйся. Фицджеральды никогда не повторяются!

Они и правда стояли на своих двоих, но Скотт – явно нетвердо. Сара подумала, что не пройдет и часа, как он будет мертвецки пьян. Фиц так отчаянно боролся за звание самого большого пьяницы Америки и Европы, что терял человеческий облик уже после нескольких порций виски. В последнее время он не без бравады представлялся гостям: «Скотт Фицджеральд, алкоголик».

Сейчас он смотрел на нее влюбленными мутно-голубыми глазами, а когда она протянула ему бумажную шапочку, вдруг, неловко завалившись, попытался ее облапить и поцеловать.

– Скотт, от тебя плохо пахнет! – отодвинулась Сара: ей было неудобно за эти неуместные объятия перед Зельдой и Джеральдом.

Но Зельда неожиданно посмотрела на нее с вызовом:

– А мне кажется, от него пахнет приятно!

На это проявление супружеской преданности ответить было нечего. Все-таки они странная пара. Сара улыбнулась и протянула Зельде венок:

– Надень. Он будет тебе к лицу!

Надо было идти, вырабатывать то волнующее ощущение чудесной избранности, что и привлекало толпы в их дом.

Через два часа веселье было в самом разгаре. Вокруг каждого из мужчин собрался кружок восхищенных поклонниц, то и дело слышались взрывы хохота. Особенно громкого – возле ее мужа: Джеральд умел шутить так, что это возвышало, а не ранило.

Дородная миссис Джонсон зажала в углу гостиной Пикассо и, игриво размахивая перед его носом веером, со слоновьей грацией кокетничала:

– Так вы меня нарисуете? Нарисуете? Агнес в Миннесоте умрет от зависти!

Скотт, вопреки ее ожиданиям, все еще держался и рассказывал забавные истории хищной стайке молодых девиц, восторгающихся его романом «По эту сторону рая». Судя по возбужденному смеху, каждая мечтала стать героиней его следующего произведения.

Король поп-музыки Коул Портер в гостиной наигрывал на «Стейнвее» свою новую мелодию, кумир женщин Морис Шевалье пытался ее напеть, несколько пар танцевали, русская художница со сложной фамилией – Гон-ча-роффа – черкала карандашом на салфетке, зарисовывая профиль писателя Джона Дос Пассоса. К столу с коктейлями беспрерывно подскакивали гости, как садовые птицы к кормушке, и тут же вспархивали обратно в веселую толпу. Официанты разносили вазочки с черной икрой, рано утром доставленной с Каспия, хрустальные чаши с бренди, – в них радостно плавали желтые персики, – фазанов с красиво переливающимися хвостами и редкое в этих местах американское угощение – горы вареной кукурузы на больших подносах.

Все шло хорошо, и Сара позволила себе выйти на террасу, чтобы глотнуть посвежевшего к вечеру воздуха: внутри было трудно дышать от дыма сигар.

– Давай убежим!

Сара обернулась – за ней, приблизившись вплотную, стоял Хэм. Смотрел он на удивление серьезно, хотя стакан с виски в его руке явно не был первым.

– Тебе не надоело все это? – кивнул он тяжелым подбородком на раскрытую дверь в зал. – Сколько можно пить, болтать ни о чем, кормить всех этих людей. Давай сбежим! Поедем в горы. В Испанию. На корриду. Я же вижу – тебе скучно. Ты не из этой стаи. Джеральд – да. Но не ты!

Сара мягко улыбнулась:

– Как же твоя жена?

– Перестань! В конце концов, мы можем взять ее с собой. Она нам не помешает!

– Ну да. Тебе же с Полин она не мешает? – лукаво прищурилась Сара.

Вся тусовка вот уже второй месяц обсуждала эту захватывающую интригу. Полин, яркая, остроумнейшая журналистка из «Вог», как все опытные охотницы, сначала подружилась с женой Хэма. Вошла в их семью. А потом уже – потихоньку прокралась в постель к мужу. Теперь дамы спорили: знает ли Хэдли про отношения мужа и живущей с ними на вилле подруги и все терпит или, как часто бывает, до сих пор единственная остается в неведении?

Хэм вдруг резко притянул Сару к себе и заглянул ей в глаза так, будто достал взглядом до сердца:

– Не о том говоришь. Ты же знаешь…

Сара молчала. Обаяние Хэма было сродни их с Джеральдом. Хэдли, смеясь, жаловалась, что ее мужа любят все: женщины, дети, собаки.

Вот и Сара… полюбила. В конце концов, легкие увлечения сейчас так же естественны, как аперитив перед едой. Но!

Сара вздохнула. Проклятое пуританское воспитание! При всей внешней свободе их с Джеральдом жизни внутри она была скована родительскими запретами, как цепями. Ей, такой бесстрашной, не хватало смелости в любви. Особенно к этому слишком молодому и дерзкому гению.

– А мой муж? А твои поклонницы и мои поклонники? Слишком много людей потащатся с нами в это бегство! – улыбнулась она Хэму, не подозревая, как пророчески окажется права. И провела рукой по его щеке – такой приятно-щекочущей на ощупь…

– Что? Что вы тут делаете? – вдруг одним прыжком подскочил к ним Скотт и подозрительно обвел их мутными глазами.

Он ужасно ревновал. Но иногда Сара не знала, кого больше: Хемингуэя, которого боготворил, или ее.

– Фиц, иди баиньки, – грубовато сказал Эрнест.

– Я… Я хочу поговорить с Сарой!

– Ей не с кем разговаривать. Ты сейчас – просто большая бутылка виски.

– Сара? Ты же меня не прогонишь? Не поступишь со мной так? – начал канючить Скотт.

– Хэм прав. Тебе надо поспать.

– Вы пожалеете. Вы оба. Ох, как пожалеете!

Фицджеральд, пошатываясь, побрел назад в гостиную, пытаясь наступать заплетающимися ногами только на черные квадраты мраморной плитки пола.

– Как думаешь, он ничего не вытворит? – озабоченно спросила Сара. Сад за ее спиной вдруг вспыхнул развешанными на деревьях разноцветными фонариками, и в их всполохах последние лучи дневного света выглядели неуместно, как задержавшийся гость.

– Конечно, вытворит. Это же Скотт. Зельда не дает ему работать и неукоснительно следит, чтобы каждый вечер он был пьян. Тогда никуда от нее не денется. Она ревнует его к работе, а он ее – ко всем вокруг. И он свято соблюдает ее режим дня. Не люблю слабаков. Пропил свой талант, теперь шумно справляет поминки.

Сара в очередной раз удивилась, как зло и безжалостно отзывается Хэм о Фицджеральде, который столько для него сделал. Собственно, Скотт его и открыл, заставив своего издателя заключить с Эрнестом контракт на книгу, пробил его рассказы в ведущие журналы. Несколько лет назад Фицджеральд был самым модным писателем Америки. А сейчас, похоже, его звезда закатывается…

– Я должна вернуться к гостям! – Сара говорила строго, но глаза ее, окунувшиеся во взгляд Хэма, ласково смеялись.

…В зале продолжалось веселье. Какие-то дамы раскручивали в танце Джона Дос Пассоса: он размахивал над головой шалью, как пращой, Джеральд сам смешивал девицам коктейли, официанты с новыми блюдами на подносах скользили между гостей с маневренностью юрких ящериц. Музыканты, все в поту, наяривали модную в этом сезоне джазовую песенку про бананы.

Сара заглянула в соседний зал. И увидела одиноко застывшую у окна Зельду: та потягивала коктейль и не мигая смотрела на алые отблески заходящего солнца в облаках над морем.

– Скучаешь? – Сара встала рядом.

Зельда не повернула к ней головы и сказала безжизненным, сухим, как пожухлая трава, голосом:

– Этот закат похож на кровь на груди птицы. Тебе не бывает тревожно от темно-красного цвета?

Сара вздрогнула.

– Мне он напоминает подкладочный шелк! – наконец улыбнулась она. – Ты же знаешь, я любою рукоделие.

– А я вижу кровь раненой куропатки, – упрямо сказала Зельда.

Сара на секунду растерялась, потом уже было собралась позвать Зельду взять еще по коктейлю, как в комнату заглянул Джеральд:

– Можно тебя на минуточку?

– Что? – спросила она, подойдя к мужу, который явно был чем-то обеспокоен. Тот, приобняв, вывел ее в гостиную:

– Посмотри!

Между танцующих пар по мраморному, расчерченному на черно-белые квадраты полу на четвереньках ползал Фиц, накрывшись ножным ковриком, как попоной, и громко причитал:

– Сара меня не любит, Сара меня обижает!

Дамы шарахались и подбирали юбки, мужчины смеялись.

– Надо это прекратить! – Сара решительно шагнула к Скотту, но он вдруг на удивление резво вскочил на ноги, сбросив коврик, подбежал к официанту, выхватил с подноса сразу два старинных венецианских бокала: Мэрфи всегда подавали напитки в дорогой, изящной посуде. Бросился на террасу. И, оглянувшись на Сару с Джеральдом с видом капризного ребенка, который ждет, что на него обратят внимание, хотя бы когда он делает несносные вещи, со всей силы швырнул бокалы вниз. Венецианский хрусталь разлетелся по скалам с веселым звоном.

– Скотт, ты перешел все границы. Я хочу, чтобы ты ушел, – спокойно сказал Джеральд.

– Зельда! Мы уезжаем! – прокричал Фиц, обращаясь к мелькающим в проеме двери теням в гостиной. И перевел глаза на Сару.

Она молчала. Да, Фицджеральды талантливы. Да, они очень яркие. Но если честно, ей хватает путаницы и в своей жизни.

Загрузка...